Красная Валькирия - Раскина Елена Юрьевна - Страница 51
- Предыдущая
- 51/82
- Следующая
"Погляди, что пишет твой сумасшедший пророк! - кричал Раскольников. - Мало того, что мы, значит, не Персармия, а шайка авантюристов! Ты хоть представляешь, что будет, если подобная писулька дойдет до товарища Троцкого? Хорошего лектора ты навязала на мою шею...".
"Ты должен гордиться, Федор, он сравнил нас с конкистадорами! Армия Кортеса завоевала столицу империи ацтеков, а мы непременно завоюем Тегеран. Воины Кортеса отличались смелостью", - пыталась переубедить мужа Лариса. А про себя думала: "И жадностью. Выжали все золото из Латинской Америки, как мы выжимаем рис". От этой мысли Ларисе становилось необычайно горько: она вспоминала одно из писем Гафиза, в котором он говорил, что мечтает написать пьесу о завоевании Мексики Кортесом. Тогда, в 1916-м, она передала Гафизу на фронт книгу Уильяма Прескотта о завоевании Мексики, которую он рассеянно листал в грязных траншеях. Теперь она часто чувствовала себя предательницей Мариной, Малинцин - индианкой, которая помогла своему любовнику Кортесу завоевать Мескику. В муже Лариса видела нового Кортеса, разбойника и авантюриста, который выжал слезы и кровь из русского Поволжья и персидского Гиляна, а теперь собирается покорить Тегеран!
Но Тегеран оказался крепким орешком, крепче Теночтитлана. Красноармейцы и дженгелийцы стояли в 42 верстах от города. Между Тегераном и Персидской Красной армией лежала всего лишь одна гора, закрывавшая дорогу на столицу. Но эту гору красные так и не смогли взять. Окрепшие шахские войска и нанятые шахом на службу донские и кубанские казаки из бывших деникинцев, перешли в контрнаступление.
Не выдержав их натиска, мобилизованные Мирзой Кучек-ханом в Красную армию персидские крестьяне, разбегались или сдавались в плен. Кавдивизион чернобородого командира Амирова встретился в сабельном бою с казаками и погиб почти полностью. Вырвавшийся из сечи с несколькими людьми, Амиров, весь израненный, спасся от жаждавших мести казачьих шашек лишь тем, что сдался в плен шахским офицерам. Из Летучего отряда красноармейцев осталось в живых только 120 человек. Товарищ Абих, помощник главкома отряда Хаджи-Мурат Мугуев - бывший начальник разведки Персидской Красной армии, "русский дервиш" Хлебников, художник Мечислав Доброковский и горстка уцелевших бойцов пешком отступили в Рудессер. Бросить пришлось все - обоз, артиллерию, раненых...
Пытаясь оторваться от преследования, они из последних сил шли день и ночь среди песка и камней, выжимая последние капли воды из фляжек. Лошади и ослы пали, и пулеметы и ящики с боекомплектом изможденные бойцы тащили на себе - бросить оружие не приходило в голову никому: в нем была последняя надежда на спасение. Первый день отступления Хлебников уныло тащился вместе со всеми, но наутро стал отставать. "Виктор Владимирович, поспешите, - не скрывая раздражения, хрипло прикрикнул Абих. - Я не могу подгонять вас персонально каждую минуту, на мне отряд в сто двадцать душ! Отстанете - сами доказывайте казачкам, что вас занимает поэзия, а не классовая борьба!" "Да, да, я уже иду, Рудольф Петрович", - оживился поэт. Но потом увидел на камне "интересную ворону", черную, но с белым крылом, которая даже не думала улетать, задумался о ее птичьей судьбе и отстал вовсе.
Опомнился только от дробного перестука сотен копыт. Охватывая полумесяцем путь отступления остатков красного отряда, по следам на рысях шла сотня чубатых донцов. Ножны шашек недобро стучали о стремена, на винтовках тускло сверкало мутное от жары солнце, с лошадиных губ падала кровавая пена, люди выглядели злыми и измученными - они тоже держались из последних сил. При виде странной фигуры, склонившейся над зловеще растопырившей крылья птицей, так и не взлетевшей при их приближении, ближайшие невольно сдержали коней. На вопрос, заданный по-персидски, Виктор Владимирович только заулыбался растерянно и сказал на чистом русском:
- Глядите, братцы, птица какая интересная! Сама черная, как смерть, а крыло белое. И людей не боится...
- О, да это никак краснюк в местного вырядился! - весело оскалился казачок, с едва пробивавшимися усиками, и недвусмысленно потянул шашку из ножен.
- Погодь рубать, всегда успеешь, - остановил его седой урядник со шрамом в пол-лица и массивной серьгой в ухе. Навис, тесня конской грудью:
- А ну-кась, раб божий, обшит кожей, отвечай, кто таков будешь, если по ангелам не соскучился?
"Ну вот, опять объясняться надо", - уныло подумал Хлебников, а вслух продолжил:
- Я, господа, поэт и в некотором роде ученый. Птичек изучаю разных! Вот, на ворону загляделся, да и отстал от своих.
- Я ж говорил, краснопузый!!! - азартно заверещал казачок, не совсем ловко выхватив шашку, - Подвинь-кось, Нил Захарыч, я его зараз как пластану...
- Вложи на место, шашкой без смысла не сверкай, - с тихой, но внятной угрозой заметил урядник, - Щас я тебе подвинусь, щенок! Лети наметом за есаулом, скажи, поймали...
- Краснюка?!!
- Да не пойми кого поймали, так и скажи!
Казачок спрятал шашку и обиженно поскакал догонять остальных. Несколько задержавшихся казаков, радуясь передышке, спешились и принялись кто проверять подковы, кто подкладывать тряпицу на сбитую забившимся под седло песком в кровь лошадиную спину.
- Потерпи, Зорюшка, малость, совсем чуток осталось, зараз краснозадых порубаем, у них, может, водицы отобьем! - ласково уговаривал лошадь один из станичников.
Виктор Владимирович устало опустился на камень и заговорил все с той же вороной на "языке ангелов", который, как ему казалось, понимают птицы: "Эу, ао, уо, аи...". Ворона отвечать Гуль-мулле не стала, но из ее красноречивого молчания следовало, что понимает. "Птицы куда понятливее людей, - грустно подумал Хлебников. - И добрее". Казаки заметно оживились, и даже подошли поближе.
- Кажись он вправду того... Юродивый! Птицу вона как уговаривает! - заметил один. - Не по-божески таких обижать. Может, ну его... Пущай идет себе.
- Ты погоди, - остановил его урядник. - И не такие чудеса в мире бывают. Скажи-кось, а птица што, вправду тебя понимает?
- Ну, не каждая, предположим, - улыбнулся Хлебников. - Но эта понимает всенепременно! Она такая же, как я. С белым крылом.
- Так это што, как в песне, можно ее к нам на станицу с весточкой отправить? - то ли шутя, то ли серьезно спросил светлоусый казак с ладанкой на распахнутой груди.
- Язык птиц, господа, требует кропотливого изучения. Пока я постигаю только его азы, долог путь от альфы до омеги, и сейчас я нахожусь где-то не далее дельты...
- Чего? - не понял урядник. - Мишка, а мы ж с сотником по карте сверялись... Плутанули што-ль?
- Дельта, господа, это буква древнегреческого алфавита, вот она, - поспешил объяснить Хлебников, пальцем начертив треугольник на песке.
Урядник только сплюнул и отошел, предвкушая заслуженный разнос от сотника. А светлоусого казака более занимало другое:
- Так ты не темни, умный! Толком скажи, вот, к примеру, если б я тебя как душу християнскую попросил, ты б этой вороне растолковать мог, как на мою станицу долететь и который курень от церкви. А я б сразу и весточку написал Галюне, да малым, да мамане...
В грустных глазах служивого было столько тоски и надежды, что Хлебников почувствовал с ним что-то вроде родства.
- Понимаешь, братец, вот если бы ты меня попросил лет этак через десять... Пускай даже пять! Я бы тогда тебе непременно помог, и ворона, главное, такая подходящая попалась. А сейчас не могу. Ты уж извини, Христа ради.
- Тьфу ты, вправду малохольный! - не скрывая досады сплюнул казачок. - Чего ж ты тогда здесь полчаса честным людям мозги паришь? Может, де мол, он по-птичьи... Да не хрена ты не можешь, баловство одно!!
Командир Волчьей сотни Походного казачьего войска на службе у шаха Персии есаул Разрядный остановил своих людей. Разведка подтвердила: краснопузые располагали не менее, чем тремя "максимами", которые несли, не снимая со станков, следовательно, могли быстро развернуть на позициях. В сотне Разрядного имелось только два ручных "льюиса". Да и было большевиков, пожалуй, даже больше, чем казаков. Конным наскоком на заморенных лошадях таких не взять. Пришлось бы спешивать людей, разворачивать в цепь, ввязываться в длительный бой, а там - кто кого, знал только переменчивый бог войны, которому Разрядный служил, кажется, уже вечность - с 1915 года. Слишком много братьев-станичников полегло в серой Галиции, во вспыхнувшей красным безумием России, в чужих краях по всему миру, чтобы сейчас бросать на смерть эту свою последнюю сотню. Тегеран они отстояли. Красных положили немало. Шах может быть доволен и отсчитывать премиальные. Эти пускай катятся к своей коммунарской матери и благодарят судьбу. Надо выводить сотню, пока лошади не стали падать от обезвоживания. Лошади уже не свои, шахские. Высчитает за каждую. Черт подери, он, боевой офицер, научился здесь считать деньги, как приказчик. Навык, в принципе, не бесполезный. Но до чего отвратительно на душе. Надо еще разобраться с этим... Красным, не красным, шпионом или не шпионом... Ладно, если мальчишка прав, и действительно большевицкий "шпиен", лично зарублю, решил есаул, и от этой мысли стало немного легче.
- Предыдущая
- 51/82
- Следующая