Выбери любимый жанр

Петрович - Бабаян Сергей Геннадьевич - Страница 1


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта:

1

Сергей Геннадьевич Бабаян

Петрович

…Когда, спрашиваете, лучше было? Да кто его знает… Я думаю, так: кто раньше жил не тужил, тот и сейчас не тужит; а кому раньше было не очень, тот сейчас зубы на полку… Вы разрешите пустую бутылочку? Спасибо. Ну, как же не спрашивать – мало ли что. Вчера вот сидел один: ну, он, конечно, поплоше вас, но тоже в галстуке, в шляпе, с портфелем, приличный такой мужчина, – так вот он сел и выпил аж пять бутылок – с бодуна, наверное… Ну, я сижу, жду, думаю – повезло, – если только, конечно, Костылиха не перебьет… есть тут одна такая, с клюкой, хотя ноги-то у нее здоровые. Так вот: пьет он одну за одной и рядом с собой на скамейку ставит, а я сижу, жду: что-то такое, знаете, было в его лице, что по одной просить неудобно. Психология? Да нет, что вы, какая психология… нет, ну понятно, что если человек пьяный и глаза у него, как у бешеного быка, то бутылку просить не пойдешь – себе может выйти дороже, – а так глаза бывают трех видов: наглые, равнодушные и… сомневающиеся, что ли. У наглого посуду просить – прежде десять раз надо подумать: если он злой – а когда шибко наглый, то по глазам и не разберешь, веселый он или злой, все одно смотрит он на тебя, как на букашку, – так вот, если он злой, то сразу по матери тебя и пошлет… а вы думаете, приятно от такого вот щенка по всей морде получать матерщиной? Нет, бутылок им, конечно, не жалко, просто покуражиться охота – иногда, бывает, как начнут об угол скамейки одну за другою бить – вон, видите, вокруг все как будто вымощено стеклами. Но, правда, если настроение у него хорошее, то здесь может и повезти: всю посуду отдаст, а иногда – со смешком, конечно – нальет и стаканчик… Это о наглых глазах – они, должен я вам сказать, самые трудные. Но здесь, на лавочках, такие встречаются редко… обычно какой-нибудь из сомневающихся смажет себе глотку и изображает наглые глаза, – а так, я думаю, по-настоящему наглые в других местах пиво пьют… Теперь равнодушные. Это самый наш, так сказать, контингент: слова не скажет, протянет бутылку – как в мусоропровод спустил – и пошел своей дорогой… Ну и, наконец, сомневающиеся. Тут – как повезет: могут дать, могут себе на другую бутылку оставить, а могут другому дать, а тебе нет, – то есть смотрят, кому давать. Мне с ними плохо: на фронтовика я не похож – молодой еще, да и планок нет, – и хоть и с клюкой, но руки ноги на месте. Они обычно фронтовикам, вот как дядя Петя, или старухам из божьих одуванчиков – кто пожалостливее выглядит – отдают… Костылихе, кстати, редко дают – куда ей, такая туша… Я возьму бутылочку? Хорошо, спасибо, больше не буду спрашивать… Да, так я вам рассказывал: сидит вчера этот в шляпе, с портфелем и в галстуке – причем галстук, знаете, не с крендельным рисунком и не лопатой, как цеховые мастера завязывают, а узенькой такой стрелкою – как будто интеллигент… Так вот, сидит он – и пьет одну за одной, и так их одну за одной на скамейку и ставит. Да, – глаз я его не вижу, потому как сижу я не рядом, нет, а напротив – через вот эту клумбу, – сижу и жду, когда же у него наконец это пиво закончится… мужик-то по габаритам матерый, поболе меня, ему, чтобы в себя прийти, пол-ящика надо – да и то, если накануне по-настоящему перебрал, пивом не отойдешь… Так вот. Бутылки открывал он так же, как вы, – бутылка о бутылку: портфель у него между ног стоит, он две бутылки вынимает, одну открывает, а вторую ставит обратно в портфель. И вот я вижу – только одну бутылку достал – и смотрит, чем бы ее открыть… ну да, конечно, правильно вы говорите: пробку на пустую надел и ею открыл, – но он почему-то не додумался, наверное, мозги с похмелья устали, – начал ключами трудиться… но дело не в этом: как он одну, а не две бутылки достал, я думаю: ну, всё!… Считай, полтораста в кармане, восемьсот у меня уже есть – триста с утра насобирал, пятьсот у меня своих, пенсионных было, – итого будет тысяча; а тысяча – это два раза бутылку водки сдвоить, – а мне уж не двадцать пять лет, будет в самый раз, хорошо… Так вот, сижу я и смотрю на эту его бутылку: половина осталась – раз глоток… два глоток… три глоток – есть!… – я только дернул ногой – хоть Костылихи рядом не видно, но в большой семье клювом не щелкают, – как вдруг он… будто меня по голове! Р-раз эту бутылку в портфель! р-раз вторую! р-раз третью! – и четвертую, и пятую – все туда… да, как в глотку, вам это смешно, а для меня какая-никакая, а жизнь. Да нет, что вы извиняетесь, какие уж тут обиды… А самое главное – это уже вы извините, никак успокоиться не могу, вчера это было: сразу пустые не прятал в портфель, на скамье выставлял – зачем?., если бы первую выпил и сразу убрал – как нормальные люди делают, кто хочет посуду сдать, – я б не сидел, не ждал, а так полчаса впустую… Большое спасибо. Ах да, вы спрашивали, когда было лучше… Но я же вам ответил? Кому как… Как там у классиков марксизма-ленинизьма: богатые становятся все богаче, бедные все беднее. Я не знаю, справедливо это или нет… Мне? Ну, при Брежневе было, конечно, лучше. Ну посудите сами: «Биле мицне» стоило рубль семьдесят семь, «Хирса» – на десять копеек дороже, «Агдам» – два семь, – да любой строитель, если, конечно, не на нуле, в месяц зарабатывал триста – это сто пятьдесят килограммов мяса, или семь ящиков «Агдама», или… ну, я не знаю чего, электродрель стоила тридцать восемь рублей. У меня пенсия была сто, это когда я уже не работал… Четвертушка черняшки пятачок – а это на двоих за глаза, хоть красное, хоть белое закусывай, а то – дорогу перешел, в «Океане» килька жареная восемьдесят восемь копеек за килограмм – духовитая такая, что полкило четверым на весь вечер занюхивать хватит… На пенсии почему? А я уж давно инвалид. Я на стройке работал, ну, меня и задело плитой: стропальщик, ммм… дурак, за один крюк зацепил, ее развернуло и повело. Хорошо, на самом излете, а то бы переломился, как спелый банан, – но позвоночник задело, полгода в пятидесятой провалялся. Получил вторую группу и пенсию – пенсию неплохую, потому как травма производственная… я, конечно, с похмелья был, это еще хуже, чем пьяный, – вообще вокруг себя ничего не разберешь: плиту на тебя подали или свободный крюк. Когда в больнице кровь брали, я слышал, доктора даже спорили, – но совесть у людей есть, написали – «остаточные явления»… А я ведь, между прочим, и в институте учился, в МИСИ, – два курса закончил, пока меня за это дело не выперли. Раньше ведь строго было, так, как сейчас, не попьешь. В этом смысле полегче конечно стало… демократия. Ведь при Брежневе как: за углом или на лавочке выпил – тебя в отделение, штраф и телега на работу; стоишь себе спокойно на остановке, никого не трогаешь, но тебя, понятное дело, штормит, – в «девятку» … это был вытрезвитель у нас: опять же телега, да еще четвертной, да еще штраф, да еще тринадцатая, да еще отпуск зимой… вспомнить страшно. Участковому примелькался – он тебя в ЛТП, ну а если, не дай Бог, не работал три месяца и он на тебя зуб имеет, – все, по двести девятой и пишите письма. Если ты одинокий, в Москву можешь и не вернуться. Некуда будет. Особенно перед Олимпиадой свирепствовали – прямо вычесывали, как блох: кого в ЛТП, кого к хозяину, кого просто за сто первый километр… Ну, мне-то ничего, я инвалид – меня-то не трогали… да, вот еще что было хорошо – психологически, что ли: я не знаю, что там Соколов с брежневским зятем наворовали, но я как-то чувствовал, что есть – закон: я инвалид труда второй группы – всё!! Никто меня не тронет, никто никуда не выселит, буду получать свою сотню в месяц, пока не помру, – и всегда это будет полцентнера мяса или два ящика красного… а сейчас я старик и не знаю, что со мной будет завтра: вон, у Михалыча в доме капитальный ремонт, а его самого в Братеево… он тут звонил, чуть не плачет: не могу, говорит, я в этой газовой камере жить! А у меня? Две комнаты в моей коммуналке проданы – хотя вроде бы коммуналки нельзя продавать? – и под меня копают, предлагают какое-то Жулебино, а я здесь родился, ети их мать… Извините. Так вот, раньше: если с рублем пришел, уже знаешь, что опохмелишься, а сейчас самое меньшее полтыщи давай. Водка-то, она, может… как это сказать – относительно? – и не подорожала, но зато жратва как кусается! Мясо-то нынче – это… как? Это что же на водку останется? Я его, правда, почти и не ем – мяса-то… Нет, без водки уже не могу. Что поделать. Да, так вот, – но зато нынче свобода: хочешь пей, хочешь не пей, ЛТП отменили, сто первый километр отменили, двести девятую отменили… у меня знакомого, Гришу, по пьяни на цугундер забрали – спрашивают: где работаешь? «А нигде, – говорит, – не работаю и в жисть работать не буду…» Вот так. Тут я недавно слышал – рядом сидел, – один представительный такой мужчина другому говорит: у нас в России или хлеб, или свобода, а вместе – ни-ни… Интересно. А вообще, если правду сказать, обидно: что там газеты ни пишут, а раньше у нас держава была, – а теперь как доходяга с протянутой рукой, двугривенный на пиво стреляет… Да, пьют сейчас много, по-моему, даже больше, чем раньше. Наверное, от тоски. А вы думаете, если миллион украдете – ну, сейчас говорят: заработаете, – вам веселее станет? Ну, два дня повеселитесь, глядя на него… и все. Я вам точно говорю: дайте мне сейчас миллион, я его пропью, и веселей мне не будет. Вы знаете, по-моему в людях что-то сломалось. Не знают, зачем живут. Чтобы украсть миллион? Черт его знает… На что пьют? Да кто как. Ну, я-то инвалид, у меня какая-никакая, а пенсия, хлеб всегда будет – тьфу, тьфу, тьфу… а вот Мишаня, например, из пятого дома подрядился пивом торговать. В переулке, не у метро, конечно, – у него морда… представляете, если губку красными чернилами напитать? вот-вот, один к одному такая, куда ему у метро. Работал он, правда, недолго, недели две – ну, какой из него продавец? Каждое утро с похмелья, естественно поправиться надо – а тут двадцать ящиков… нет, всё за свои: кто пустую бутылку оставит, кому, если видит, что совсем больной человек, подороже продаст – хозяин-то твердую цену назначает… В общем, к обеду он уже пополам, и дружков рядом кодло – вроде как пивной зал под открытым небом открыли… а морды такие, что никто к этому пиву без пистолета не подойдет – страшно… Какая уж тут торговля. Ну, его и вышибли – без выходного пособия. Мишаня, когда уходил, сказал: вот погодите, говорит, мы вам еще одну революцию устроим… и на этот раз так придавим, что вы и через тыщу лет не возродитесь, хе-хе… А так народ промышляет кто чем. Шурик с Монголом к Беспалой жить перебрались, а свои комнаты в коммуналках черным сдают – ну, и первую половину месяца уж точно каждый день вдребадан. Многие крутятся здесь, у ларьков – что отнести, принести, иногда, если тебя знают, товар постеречь – что попроще, бананы там, помидоры, яблоки, – когда хозяину надо отлучиться… вот тебе и бутылка. Кто помоложе и покрепче, у мебельного на Академической стоят – грузят… Все как-то пьют. Русский человек и в пустыне водку найдет, а уж деньги на нее… Помните, когда водка стала пять тридцать, стишок ходил – мы еще, дураки, смеялись: «Будет водка шесть и восемь – все рано мы пить не бросим. Передайте Ильичу – нам и десять по плечу!» Досмеялись… Вот спасибо вам, а то день сегодня такой неудачный – всё бабки подгребают. Вон, смотрите, Костылиха взяла… шесть пузырей! От – ети ее… эта, как ее – конкурентка. Конечно, что поделаешь, – пенсии не хватает. Ограбили стариков. Раньше, бывало, раз в полчаса старуха по откосу пройдет – да и старуха такая, что бутылку не дать – перед собой стыдно будет, а сейчас – толпами… причем есть прилично одетые, нестарые еще женщины – лет по шестьдесят. Иногда такая идет – видно, что попросить неудобно, – стесняется, ходит, будто гуляет по парку, и если люди сидят – к бутылке не подойдет… но уж если никого нет – оглянется и заберет обязательно. Ну, эта то, Костылиха, богатая… консервами вся квартира забита, мне Солоха Витька рассказывал, сына ее дружок. Эта от жадности. А наглая!… Увидит, что люди с пивом пришли, – плюхнется рядом и сидит, так каждую бутылку глазами и ест. И еще кашляет, как будто ее выворачивает… сейчас перестала: недавно так вот закашлялась, так мальчишек с лавки как ветром сдуло – подумали, видно, чахотка… Я вот так в наглую не могу, хотя тоже с палкой, – и палка у меня не для красоты, как у нее, второй десяток хромаю. Вы же сами видели – когда вы подошли, я уже здесь сидел… Мне-то? Шестой десяток пошел – ну, да я старше выгляжу. Да нет, не говорите, я же знаю – у меня дома зеркало есть… А вы сами, извините, не по коммерческой части? А-а-а… Это я уважаю, сам в институте учился. Так вот – жуликам сейчас волю дали, вот что я вам скажу. Жуликам. Мне даже не надо в его бумаги смотреть, считать там его доходы или чего – я сразу вижу, у него на морде написано, что он жулик. У меня такой на седьмом этаже живет… коммерсант – на «мерседесе» ездит: щеки из-за спины видны, ушки топориком и весь кожаный… чистый бегемот. Ги-по-по-там.

1
Мир литературы

Жанры

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело