Выбери любимый жанр

Чума - Улицкая Людмила - Страница 2


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта:

2

– А вы сами с Москвы?

– Да. Урожденная москвичка. На Лесной улице с рождения проживаю.

– Лесная – это где?

– Возле Белорусского вокзала.

– Знаю, знаю Белорусский. А что, может, в гости пригласите, а?

– Ой, и не познакомились толком, а уже – в гости.

– Я бы в гости пришел, и познакомились бы поподробнее… Адресочек дайте…

Старуха внимательно разглядывает стоящие перед ней сапоги Скособоченного. Хорошие сапоги.

И снова – через заснеженную пустыню идет состав. В свете фар – вьюжное пятно снега и ветра, сугробы, сугробы…

Проводница со стаканом чая открывает дверь купе:

– Эй, кто чаю-то хотел? Здесь, что ли?

Все еще спят. Рудольф Иванович свешивается с верхней полки, берет чай.

– Спасибо. Большое спасибо.

– Да ладно.

Проводница уходит. Идет к печке, моет стаканы. В тамбуре приоткрыта дверь. Пассажиры просыпаются. Поезд замедляет ход.

– Ой, выйдите, пожалуйста, мне одеться нужно! – требует Людмила Игнатьевна.

Проснувшийся Скособоченный шарит рукой свои сапоги. Их нет. Старухи тоже нет. Зато на полу лежат растоптанные женские туфли со шнурочками.

– Сперла! Ну бабка! Сперла! – радостно заявляет Молодой.

– Как это сперла? – не понимает бывший владелец сапог. – Как это? Ну, я ей устрою! Дай мне твои ботинки, на станцию выйти! – просит он у Молодого.

– Да мне самому надо выйти! Как же я-то буду?

– Ну надо же, ну надо же! – сдерживает смех Людмила Игнатьевна.

– А вы, извините, не выходите? Я бы ваши ботинки надел, а? Мне на станции непременно выйти надо… – искательно обратился пострадавший к Майеру. Майер поморщился, переспросил.

– В чем дело?

– Да, понимаете, старуха тут сапоги сперла, мне бы выйти на станции, позвонить, чтоб задержали, – горячо сказал Скособоченный.

– Надевайте, – поморщился Рудольф, и сосед вбивается в Майеровы ботинки.

Телеграфное отделение железнодорожной станции. Скособоченный рывком открывает дверь.

– Куда? Сюда нельзя! – кричит служащая.

Скособоченный вынимает документ, сует ей в лицо, она оседает. Он садится на стул.

– Соедини по линии…

И снова поезд – по обжитым среднерусским местам, уже приближаясь к Москве.

Вокзал. Казанский, конечно. Народ вываливает из вагона. Понуро бредет Майер. Толпа рассасывается. У вагона остается только парень с клеткой, в которой плотно лежат накрепко замороженные гуси. Он сидит перед клеткой на корточках и шепчет:

– Это что же такое? Это что же такое? И не так уж холодно было?

Слезы текут по красному здоровому лицу.

…Утро в семье Журкиных. Голый круглый стол, сковорода на столе. Быт с сильным оттенком военного коммунизма. Ида Абрамовна Журкина, женщина некрасивая, но с горящим взором, отложив газету, объясняет мужу:

– Нет, Алексей, нет, ты этого не видал. А я нагляделась! Какие это были люди! Мужественные! Бесстрашные! Талантливые! Это были друзья моего отца, и последние годы его жизни – н был прикован к постели – они его навещали постоянно, а я всех, всех их знала, любила, восхищалась. Разобраться, конечно, не могла, девочка была, совсем молоденькая, но ведь и отец – тоже не разобрался, а он был ума необыкновенного, честности, мужества, ну, сам всё знаешь. Так вот, они все переродились! Все! Я плакала над их выступлениями, потом уже, на процессах. Уму непостижимо! Но здесь есть какая-то роковая закономерность – интеллигенция не пошла за партией до конца. Они переродились. И эти ужасные корни, которые они успели пустить, их надо выжигать каленым железом. Иначе – революция погибнет!

Алексей Иванович слушает внимательно и шкрябает вилкой по сковородке, соскребая остатки картошки.

– Ты права, конечно, я и не возражаю, – заметил он вяло.

Ида Абрамовна развернула газету, лежащую у нее под локтем, и стала искать в ней нужное место.

– Где-то тут… подожди минутку, – она ворошит газету, но место всё равно не находится. Алексей Иванович взглянул на часы.

– Пора, Ида! Я задержусь, сегодня у меня коллегия, – и он встал из-за стола, но Ида всё ворошит газету, и безуспешно…

…Профессорская квартира Гольдиных. На подносе расставлены приборы для завтрака, яйцо в подставке, джем – всё не то по-старорежимному, не то по-европейски. Домработница Настя, немолодая, аккуратная женщина, несет поднос в столовую. Настя ставит поднос, стучит в дверь, выходящую в столовую. Кричит:

– Илья Михайлович! Завтрак на столе!

Открылась дверь, выходит Илья Михайлович Гольдин, рослый, плотный, немолодой и, пожалуй, мрачноватый человек.

– Спасибо, Настя!

Кричит:

– Соня! Что ты возишься!

Илья Михайлович просматривает газету. Входит жена Соня, седая, красивая, сухая.

– Я, как всегда, первый! Где Лена?

– Лена ушла сегодня пораньше, что-то у нее с лабораторными не ладится.

– Очень плохое образование, насколько могу судить, очень плохое, – твердым голосом сказал он.

– Ты хочешь сказать, что в Вене учили немного лучше? – язвительно спросила жена, и началась их словесная игра, только им одним понятная…

– Да, совсем чуть-чуть. А, может, мне показалось…

– Ах! Илья Михайлович! Вы, кажется, излишне восторгаетесь буржуазной наукой! Когда я училась в Сорбонне, педагогический процесс был поставлен из рук вон плохо! Можете ли представить, что профорги не проверяли посещаемость студентов?!

– Какой кошмар! Сет импосибль!

…Разгороженная перегородкой комната. В постели – супружеская пара Есинских. Лет им под пятьдесят, но Вера Анатольевна держит свой возраст хорошо. Лицо молодое, живое, светлое. Приставила губы к уху мужа:

– Костя, спят?

Константин Александрович прислушался.

– По-моему, спят.

– Нет, там возня какая-то. Тише!

А за перегородкой – совсем юная пара в постели. Молоденький муж спрашивает шепотом у жены:

– Как думаешь, они спят?

– А чего им еще делать? – в плечо мужу смеется девочка-жена.

А Вера Анатольевна, прижимая ладонь, шепчет мужу:

– Какая всё-таки дикость, жить вот так, в одной комнате с собственной взрослой дочерью?

– Это точно, – шепчет ей в ответ муж и обнимает за плечи. – Я приеду только послезавтра. Вечером у меня коллегия, а оттуда я сразу на вокзал.

– Домой не заедешь?

– Нет, не успею. Но в Ленинграде у меня дело – оппонентом на защите диссертации выступлю, и в тот же вечер – обратно.

И они затаились, потому что из-за перегородки послышалось нежное хихиканье.

…У окна – капитан первого ранга Павлюк. Лицо твердое, правильное. Военная косточка. Не оборачиваясь, говорит жене:

– Наташа, завтрак с собой…

– Ты что, обедать не придешь?

– Не смогу.

– Опять весь день без обеда? Опять язва откроется, Сережа, – говорит Наталья, заворачивая бутерброды. – Может, успеешь заехать?

– Не успею, – лаконичный ответ.

На улице урчит машина.

– Я пошел.

Хлопнула входная дверь. Хлопнул лифт. Уехал. Жена качает головой.

…У зеркала Тоня Сорина. Приплетает толстую фальшивую косу к своим волосам. За ней мрачно наблюдает муж, Александр Матвеевич Сорин. Смотрит тяжело, с давно накопленным раздражением.

– Всё, Тоня, у тебя фальшивое. И коса тоже.

– Только сейчас заметил, да?

– Нет, давно уже. Я когда на подушке первый раз твою фальшивую косу нашел, чуть не умер от отвращения. Тьфу!

– Ну не умер же, живой вроде!

– Вранье! С самого начала всё вранье, одно вранье! – Александр Матвеевич хмыкнул. – Помнишь, что говорила у Брыновых, когда познакомились, помнишь?

Тоня зажала шпильки во рту, отзывается сквозь губы:

– А чего мне помнить? У тебя память хорошая, ты и помни.

– Я и помню. Как ты врала, что ты врач-невропатолог…

2

Вы читаете книгу


Улицкая Людмила - Чума Чума
Мир литературы

Жанры

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело